Почему именно сейчас мы находимся в положении, где дело Жизель Пелико может качнуть лодку не в ту сторону и только усилить виктимблейминг в медиа?
2 сентября исполнилось два года с обнародования процесса, который в заголовках чаще всего маркировали «делом, поразившим Францию и весь мир»: на скамье оказался 51 мужчина, включая 71-летнего Доминика Пелико – мужа Жизель Пелико.
Почти десять лет Доминик Пелико тайно подмешивал своей жене седативные препараты, чтобы насиловать ее, и приглашал в дом десятки других мужчин за тем же, пока она была без сознания. В декабре 2024 года виновными по этому делу были признаны все подсудимые – 51 человек – а Доминик получил максимальные 20 лет заключения.
В историю этот процесс вошел по массе причин, включая ужасающие масштабы преступления. Но я сегодня хочу поговорить о той части истории, где это дело, кажется, еще недописано и недорефлексировано – истории журналистики.
Нора Соболь – выпускающая редакторка крупного международного СМИ, журналистка, продюсерка, колумнистка.
Мы публикуем этот текст сегодня, в годовщину другого события в этом процессе, 17 сентября 2024 года. День, когда Доминик Пелико впервые дал показания и публично произнес признание: «Да, я насильник. Как и все в этом зале». Именно после этого дня кейс из Авиньона облетел тысячи первых полос и обложек по всему миру. Дело стало целиком публичным, включая и доказательства по нему – фото и видеозаписи изнасилований.
За несколько месяцев Пелико превратилась в международный феминистский символ: ее история оказалась на обложках по всему миру, а активистки называли ее человеком, изменившим глобальный разговор о сексуализированном насилии.
И пока весь мир аплодировал одной смелой француженке, мы, медиа, оказались в ловушке, которую даже не заметили.
Именно так в моей голове выглядит сакрализация Жизель Пелико – ловушкой. Ведь если мы превращаем одну пострадавшую в безупречную феминистскую святую, не создаем ли мы новый стандарт, которому должна соответствовать следующая женщина, чтобы ей поверили?
Пелико предстала перед камерами и миллионами людей сильной, последовательной, сдержанной и несломленной, а обвинение располагало исключительным объемом материальных доказательств – сотнями видеозаписей и письменными коммуникациями между обвиняемыми.
Но сексуализированное насилие носит разные облики.
И, пожалуй, главный вопрос годовщины дела Пелико для меня не в том, научились ли мы восхищаться силой и смелостью пострадавших, а научились ли медиа слышать тех, кем восхищаться неудобно.
Она была не первой
Жизель Пелико оказалась не первой женщиной и даже не первой француженкой, решившей вести разговор со своими насильниками в паблике. Самая точная историческая рифма с делом Пелико произошла тоже во Франции, но почти за полвека до Жизель.
В 1978 году в Экс-ан-Провансе судили трех мужчин, изнасиловавших Анну Тонле и Арасель Кастеллано четырьмя годами ранее. Обеих женщин представляла адвокатка Жизель Халими. Тонле и Кастеллано тоже согласились на публичный процесс, а Халими сознательно использовала его публичность, чтобы превратить конкретное уголовное дело в общественный разговор о насилии.
Другой важный этап случился уже в цифровую эпоху. В 2016 году BuzzFeed опубликовал обращение к суду Шанель Миллер, которая тогда была известна миру под псевдонимом Эмили Доу после процесса над студентом Стэнфорда Броком Тернером.
В январе 2015-го Брок Тернер напал на 22-летнюю Шанель Миллер за мусорными контейнерами недалеко от места проведения университетской вечеринки: ее обнаружили без сознания, а два аспиранта, заметившие происходящее, остановили Тернера и вызвали полицию. Миллер не помнила сам момент нападения и узнала о случившемся уже после того, как пришла в себя в больнице.
В 2016 году суд присяжных признал Тернера виновным по трем пунктам, связанным с сексуализированным насилием над человеком без сознания. Ему грозило до 14 лет заключения, однако судья Аарон Перски назначил насильнику шесть месяцев тюрьмы, объяснив сравнительно мягкий приговор тем, что длительное заключение якобы оказало бы на Тернера «серьезное воздействие».
В итоге Тернер провел в тюрьме всего три месяца. После приговора Миллер опубликовала обращение к суду, в котором подробно описала последствия нападения и то, как судебная система снова и снова заставляла ее доказывать реальность собственной травмы.
За четыре дня обращение набрало 11 миллионов просмотров, его перепечатывали медиа и читали по телевидению, а члены Конгресса США устраивали публичные чтения заявления в Капитолии.
В 2019 году она раскрыла свое настоящее имя и выпустила мемуары Know My Name, превратив личное свидетельство о нападении, судебном процессе и его последствиях в публичный разговор о сексуализированном насилии и устройстве правосудия.
А в 2017 году все мы стали свидетелями движения #MeToo, которое форсированно стало менять уже саму медийную рамку. В масштабном исследовании освещения тем сексуализированного насилия в медиа, опубликованном в Sage Journal в 2022 году, проанализировали 612 материалов таких изданий, как The New York Post, The Wall Street Journal, The New York Times и The Washington Post – за год до и год после взлета #MeToo.
И чего наисследовали?
Ну, например, что до #MeToo большинство материалов в выборке подавали сексуализированное насилие прежде всего как отдельные происшествия, и только после него в освещении появились новые рамки, в том числе восприятие насилия как более широкой социальной проблемы. То есть эти кейсы наконец вышли за пределы полос криминальных сводок и пошли дальше – жить свою жизнь в медиа так, как они живут ее в нашей daily life, – повсюду.
В 2025 году все в том же Sage Journal был опубликован более свежий и широкий обзор. Он включал 41 исследование о медийном освещении сексуализированного насилия и доказывал, что так называемые rape myths (мифы об изнасилованиях), а также язык обвинения пострадавших, проблемный фрейминг и перекосы в выборе источников, после #MeToo никуда не делись.
Ситуация и правда стала лучше – #MeToo позволило этим табуированным темам вообще выйти в широкий паблик, хотя до идеального баланса мы все-таки не дотянули.
И это важно, потому что еще совсем недавно даже обвинительный приговор суда не гарантировал пострадавшей право остаться пострадавшей в глазах публики.
Как сделать из жертвы обвиняемую
В жизни такая переквалификация происходит куда быстрее и проще, чем в залах суда. Особенно – когда речь заходит о сексуализированном насилии. И нам совершенно не повезло как обществу, но повезло как медиа и читателям иметь под носом хрестоматийный пример такого перевоплощения. Пристегните пояса и наденьте огнеупорные штанишки – мы влетаем в историю Дианы Шурыгиной.
Если вдруг с 2016 по 2018 вы были в коме и не знаете, кто такая Диана Шурыгина, то вкратце: 31 января 2017 года на «Первом канале» в шоу «Пусть говорят» вышел первый (да, из жизни Дианы «Первый канал» сделал сагу из пяти частей) выпуск про 17-летнюю Диану Шурыгину – жительницу Ульяновска, обвинившую в изнасиловании 21-летнего Сергея Семенова.
Диана и Сергей познакомились на вечеринке 31 марта 2016 года. Молодые люди веселились, выпивали – в общем, делали все то, что делают подростки на вечеринках. Диана рассказывала, что когда она осталась наедине с Сергеем, то почувствовала себя плохо – сказалось большое количество алкоголя. Тогда, по словам Дианы, Сергей стал домогаться ее и отказывался слышать «нет». В итоге Сергей изнасиловал Диану, пока та была в состоянии сильного опьянения.
И вот наступает 31 января 2017 года. На «Первом канале» выходит выпуск, который, по моему нескромному мнению, станет чуть ли не венцом карьеры Малахова, особенно учитывая то, что в рекламе «Тайда» он никогда не снимался.
Девушка рассказывает свою историю и получает от десятков взрослых людей – юристов, психологов и просто неравнодушной публики в студии… поддержку? Ну поддержку же, да? Ха-ха, мы в 2017-м. Шурыгина и ее семья столкнулись с масштабной интернет-травлей и угрозами.
В студии 17-летнюю пострадавшую очень быстро переобувают: Диана пила, да еще и водку. Она была в короткой юбке. Она кричит на ведущего. Ее глаза не опущены в пол. Она даже на секунду не задумывается о том, что, вообще-то, добровольно надела мини и отправилась на вечеринку, то есть по логике народного суда увеличила свои шансы на изнасилование до 100%.
Более того, в попытках оправдаться (за то, что ее изнасиловали, а парень теперь сидит, хоть у него «такие красивые, добрые глаза») Шурыгина превращается в мем. Из нее клепают картинки, сочиняют треки, разбирают на стикеры, даже мировая сеть фастфуда Burger King делает из Шурыгиной рекламу — а я всегда говорила, что McDonald’s лучше — и все это лишь надбавка за то, что миллионы людей считают ее виновной в сроке для бедного парня.
На одном выпуске ограничиваться никто не стал. Кто же будет закрывать разрывной сериал на первом сезоне, да? В итоге «Первый канал» выпустил пять эпизодов «Пусть говорят» о Шурыгиной.
В истории Дианы само содержание судебного решения быстро стало вторичным. Главным вопросом сделалось не «совершил ли мужчина преступление?», а «достаточно ли эта девушка приятна, чтобы мы согласились считать ее жертвой?».
И Диана здесь, увы, не первая, и, что еще ужаснее, не последняя жертва концепции «идеальной жертвы», которую еще в 1986 году описал криминолог Нилс Кристи.
Именно эту концепцию на деле Жизель Пелико проверял Poynter. В историях о сексуализированном насилии такая логика превращается в негласный экзамен: не слишком ли много жертва выпила? Могла ли она не пойти туда, куда пошла? Не слишком ли агрессивно или, напротив, спокойно она об этом говорит? Достаточно ли убедительно она страдает?
Шурыгина этот экзамен в глазах большой части массовой аудитории провалила. Она была подростком с вечеринки, материлась, пила алкоголь, говорила простыми словами и плохо смотрелась бы на обложке TIME. Медиа не просто зафиксировали виктимблейминг, а дали ему сцену, драматургию и пять выпусков прайм-тайма.
Почему с Пелико получилось иначе
Во-первых, медийный масштаб процесса: аккредитацию на суд запросили 165 медиа, включая 76 иностранных. Во-вторых, абсолютная публичность и прозрачность дела.
И контекст, о котором который сегодня уже упоминался. Уроки, извлеченные за многие годы, все же смогли изменить и угол обзора, и ракурс повествования в медиа – пускай даже ценой многих судеб. Хорошая журналистика сыграла в этой истории очень важную роль: во многих материалах история не сводилась к одному чудовищу по имени Доминик Пелико.
Ведь Пелико не был чудовищем из замка на горе, как и остальные 50 подсудимых: среди них были самые обычные люди: журналист, медбрат, тюремный надзиратель, военнослужащий, водитель и рабочий; на момент процесса им было от 26 до 74 лет.
Монстры существуют где-то далеко, в сводках криминальной хроники, на пыльных бобинах Карпентера и Крэйвена – отдельно от нас, нормальных мужчин и женщин. Но десятки мужчин разного возраста и профессий рядом с одним организатором просто не оставляют шанса не задать себе и обществу вопрос – «почему столько совершенно обычных людей пришли в этот дом и не остановили происходящее?»
В своей магистерской работе 2025 года исследовательница Анника Кубиш проанализировала 169 публикаций британской и немецкой прессы о процессе Пелико. В этой выборке авторка не обнаружила прямого виктимблейминга в отношении Жизель, однако в том, как разные издания описывали обвиняемых и саму проблему сексуализированного насилия, сохранялись заметные различия.
На первый взгляд – вот он, прогресс. От «сама пришла на вечеринку» до «стыд должен сменить сторону» прошло всего семь лет.
Но моя вера в человечество не настолько сильная, поэтому я абсолютно уверена: кейс Жизель Пелико слишком удобен, чтобы по нему объявлять окончательную победу над старыми медийными паттернами.
А вдруг нам просто досталась идеальная жертва?
В деле Пелико обстоятельства просто не оставляли пространства для возражений «а может, она сама». Во время преступлений она находилась без сознания, а Доминик Пелико сохранял сотни видеозаписей изнасилований и переписки с подельниками.
Еще в 2025-м Poynter обратил внимание на то, как этот образ воспроизводили медиа, на которые мы с вами, в общем-то, пытаемся равняться. В выпуске The Daily журналистка The New York Times описывала Пелико как воплощение «poise and grace and calm» (утонченности, грации и спокойствия), сравнивала ее с классической парижской бабушкой и отдельно отмечала аккуратную одежду, прическу и высоко поднятую голову.
Авторка Poynter критиковала не само позитивное описание Пелико, а то, что медиа почти не задумалось, насколько ее возраст, респектабельность, семейный статус и внешний образ могли облегчать общественное сочувствие.
Превращение Пелико в сакральную феминистскую фигуру способно невольно воспроизводить иерархию между «хорошими» и «плохими» пострадавшими: Пелико становится исключительной фигурой, тогда как право остальных женщин на сочувствие все еще может зависеть от того, насколько они соответствуют образу заслуживающей доверия жертвы.
И это, мне кажется, самое неудобное наследие всего процесса.
Это не аргумент против Пелико и уж точно не попытка уменьшить значение ее решения. Напротив – для меня ее поступок выглядит радикальным именно потому, что она потребовала права самой определить условия публичности. Но если мы вынесем из этой истории только образ героини в шелковом платке, мы пропустим половину урока.
Пострадавшая не обязана быть Жизель Пелико.
Она может быть пьяной, заниматься случайным сексом, не помнить последовательность событий и даже продолжать общаться с человеком, который причинил ей вред. Она имеет право не давать интервью, плакать слишком много или не плакать вовсе. Она может не произносить великих цитат. Она может нам не нравиться. Но в делах о сексуализированном насилии пострадавшая не может быть обвиняемой.
Я абсолютно уверена, что настоящий экзамен для всех нас, журналистов, еще впереди. Он начнется с той женщины, которой обложка будет не к лицу, и которую невозможно будет назвать символом достоинства в заголовках.
Потому что голос у пострадавших уже есть. А наша задача – наконец перестать отбирать его у тех, кто не кажется нам подходящей жертвой.
