«Я была на границе, четыре дня в дороге – это был сущий ад. Я вообще не понимала, где я нахожусь, что происходит, и что будет происходить дальше. Он подошел ко мне, представился волонтером и сказал, что он сейчас повезет людей в сторону Вроцлава. Я согласилась. Когда я села к нему в машину, то, наверное, только спустя минут 40 поняла, что я в ней одна – никаких “людей” больше там нет. Было утро, часа 4 наверное.
Слово за слово, и он сказал, что я должна ему отсосать, иначе он меня просто здесь разденет, заберет телефон и на дороге выкинет – у меня все равно ни документов, ничего, никто даже не знает, где я. А потом начал угрожать, что сейчас кому-то позвонит, и меня увезут в Словакию в рабство. Я согласилась на оральный секс».
С такой истории начался один из моих рабочих дней. С таких историй начинаются рабочие дни тысяч журналистов.
Мы хотим сохранить доверие нашей аудитории и поэтому открыто рассказываем о том, как технологии искусственного интеллекта (ИИ) используются в наших рабочих процессах.
Мы убеждены, что ИИ – это эффективный ассистент, но не замена человеку. Ни один наш материал на сайте и в социальных сетях не публикуется без проверки и финального редактирования опытным редактором. Узнать больше.
Нора Соболь – выпускающая редакторка крупного международного СМИ, журналистка, продюсерка, колумнистка.
Я сижу напротив женщины, которая только что рассказала мне возможно о самом страшном эпизоде в ее сознательной жизни. Я боюсь, что многим из нас даже близко неподвластно представить себе, каких усилий ей могло стоить это признание. Мне хочется поблагодарить ее за доверие, предложить воды, сделать все, что она ощутила себя в безопасности. Возможно, мне даже хочется обнять ее или проломить кулаком стену сбоку.
Но уже спустя несколько минут я сама займусь тем, что по телеку назвали бы «копанием в чужом нижнем белье»: я буду задавать ей вопросы о времени, насильнике, я спрошу, как долго они были знакомы и почему она не пошла в полицию, возможно мне придется снова провести ее через опыт того дня, стриггерив ПТСР. Я попрошу почитать ее переписку, дать контакты друзей или свидетелей, врача или даже самого насильника. Вполне возможно, мне придется уточнять, почему она путается в датах или деталях изнасилования.
Хочется ли мне быть этим человеком? Не-а, мне от него тошно. При этом выпускать историю, которая развалится после первого же звонка, не сделанного до публикации, мне тоже не хочется. И вот между двумя желаниями появляется вполне прозрачная профессиональная задача: как проверить рассказ человека, не превращая проверку в очередное унижение?
В октябре исполнилось девять лет расследованиям о Харви Вайнштейне – голливудском продюсере, обвиненном в сексуализированном насилии и домогательствах. Именно его дело стало катализатором движения #MeToo: материал журналистов Джоди Кантор и Меган Туи вышел в The New York Times 5 октября 2017 года, а расследование Ронана Фэрроу в The New Yorker – 10 октября.
MeToo или «Я тоже» – это движение против харассмента и сексуализированного насилия. Сама фраза стала глобальным флешмобом после того, как актриса Алисса Милано призвала в соцсетях писать хештег #MeToo всем, кто сталкивался с домогательствами, на фоне обвинений против Вайнштейна.
Само движение MeToo Тарана Берк основала еще в 2006-м, задолго до его всемирной известности. Поэтому выдавать журналистам патент на обнаружение сексуализированного насилия было бы некоторым преувеличением наших заслуг.
Но заслуги, впрочем, были вполне реальные. И все же, девять лет спустя мне интереснее обсудить, к чему они нас обязывают, нежели пропеть оду горячо любимой, но все еще противоречивой и сложной профессии.
Как история об одном влиятельном мужчине стала историей о системе, состоящей из сотен влиятельных мужчин
Харви Вайнштейн был сооснователем Miramax и The Weinstein Company – продюсером, связанным с «Криминальным чтивом», «Влюбленным Шекспиром» и другими фильмами, из которых складывалась репутация большого Голливуда.
Через 10 дней после первого расследования о Вайнштейне актриса Алисса Милано предложила женщинам, пережившим домогательства или насилие, написать в соцсетях #MeToo. За несколько часов на ее призыв откликнулись десятки тысяч человек. Но этой массовой реакции предшествовала работа журналистов, собравших свидетельства против одного из самых влиятельных людей Голливуда.
В расследовании NYT актриса Эшли Джадд рассказала, как оказалась в гостиничном номере продюсера, где он встретил ее в халате и предложил сделать массаж или посмотреть, как он принимает душ. Но материал не ограничивался рассказом одной известной актрисы: журналисты нашли как минимум восемь подобных кейсов, а также внутреннюю записку сотрудницы Лорен О’Коннор о происходящем в The Weinstein Company.
Журналист The New Yorker Ронан Фэрроу добавил к этой картине свидетельства тринадцати женщин и шестнадцати действующих и бывших сотрудников компании, знавших о поведении продюсера.
Важной частью публикации стала полицейская аудиозапись разговора Вайнштейна с моделью Амброй Баттиланой Гутьеррес: он настойчиво уговаривал ее войти в номер и, отвечая на вопрос о прикосновении к ее груди накануне, извинялся и говорил, что «просто привык так делать». Представительница Вайнштейна при этом отрицала от его имени любые сексуальные контакты без согласия.
За этой конструкцией, однако, все еще очень легко терялись отдельные женщины. Мира Сорвино рассказывала Фэрроу, что в 1995 году Вайнштейн начал массировать ей плечи и добиваться близости в гостиничном номере, а позднее приехал к ней домой после полуночи под предлогом обсуждения фильма. Чтобы нежеланный ухажер наконец ушел, Сорвино пришлось сказать, что к ней собирается ее парень.
В эссе для Time Сорвино объясняла, что боялась Вайнштейна больше двадцати лет. Ее тревожили карьера и безопасность детей, ведь уже на тот момент Харви имел существенный вес в индустрии, которая она лишь начинала покорять. Но, несмотря на 20 лет молчания, она все еще считала собственную историю недостаточно серьезной на фоне других. Согласившись выступить открыто, актриса долго сомневалась, сможет ли после этого работать.
И мне кажется непростительным упрощением, когда над/под такими материалами пишут «женщины наконец заговорили». Ведь для редакции история пострадавшей – это финальный крючок материала, в то время как для самой героини ваш материал – лишь начало. Начало той жизни, в которой ее имя теперь связано с этим рассказом, и его последствия нельзя закрыть вместе с вкладкой браузера.
Как мы выяснили, что у «пожизненной отмены» есть срок годности
Последствия #MeToo, конечно, не сводятся к удачным расследованиям. В опросе Pew 2022 года 70% взрослых американцев считали, что харассеры и насильники стали чаще сталкиваться с ответственностью, а 62% – что тем, кто заявляет о таком опыте стали чаще верить, чем пятью годами раньше. Это, конечно, лишь оценка общественного восприятия в конкретной стране, но она хотя бы позволяет говорить о переменах точнее, чем универсальное «теперь все иначе».
При этом в спорах о #MeToo внимание часто смещается с последствий для пострадавших на будущее обвиненных: не слишком ли высокая цена за «щипок за попу» – навсегда лишиться карьеры? Но за криками о пожизненной «отмене» перестает быть слышно более реалистичный вопрос: действительно ли репутационные и финансовые потери такие уж пожизненные – или для возвращения достаточно просто переждать?
История Луи Си Кея хорошо показала срок годности пожизненной «отмены». В ноябре 2017 года комик признал правдивость опубликованных обвинений в сексуально неприемлемом поведении, в том числе рассказов женщин, перед которыми он мастурбировал.
После этого признания (да, не после самих заявлений, а после признаний) выяснилось, что даже хорошая комедия не перебивает непрошенно показанный член – кино- и телекомпании стали поспешно разрывать все контракты с комиком.
Но уже спустя 5 лет мы узнали, что срок пожизненного бана едва ли больше срока годности говяжьей консервы – Си Кей поднялся на сцену MGM Арены в Вегасе, чтобы забрать свою «Грэмми» в категории комедийных альбомов. Можно спорить о праве человека вернуться в профессию, но куда сложнее на этом фоне утверждать, будто публичное обвинение автоматически отправляет любого мужчину в вечное изгнание. В данном случае в углу пришлось постоять недолго, а на выходе еще и пряник выдали.
Позже выяснилось, что сотрудница NPR Ребекка Хершер еще в 2015-м жаловалась на трехчасовой (!!!) ужин, во время которого журналист постоянно задавал ей личные, вторгающиеся в частную жизнь, вопросы. Орескес ушел в отставку 1 ноября 2017 года, признал свое поведение неэтичным и извинился перед людьми, которым причинил боль. Весь трек занял у медиа больше 2 лет.
В день увольнения Орескеса ведущая Мэри Луиз Келли посадила перед микрофоном генерального директора NPR Джарла Мона, чтобы разобрать с ним всю хронологию событий: почему, когда руководство получало жалобы, Орескес продолжал работать, и как так получилось, что на страницы The Washington Post эта история попала быстрее, чем смогла преодолеть расстояние в 10 метров в опен спейсе NPR.
Мон извивался и говорил, что меры принимались, но почему-то непосредственным поводом для отстранения стала новая внутренняя жалоба, появившаяся уже после публикаций в стороннем издании.
В сухом остатке рассказать о чужом начальнике – это просто профессиональная задача, а вот публично разоблачить своего – рискованный выстрел, который может отрикошетить вам в ногу. Именно здесь и проверяется, насколько наши ценности в реальности совпадают с тем, что мы пишем в разделе «О редакции».
Проверяем, как быстро меня отменят за эту главу
В разговоре о насилии есть часть, которую неудобно обсуждать. Заранее понятно, с каким удовольствием ее растащат на цитаты и заголовки: выдуманные обвинения в харассменте и сексуализированном насилии тоже существуют.
В ноябре 2014 года Rolling Stone опубликовал A Rape on Campus – рассказ о предполагаемом групповом изнасиловании студентки Университета Вирджинии Джеки в доме студенческого братства. Девушка рассказала, что на вечеринку ее привел знакомый. После нападения она встретилась с тремя друзьями, чью реакцию в статье описали как «равнодушие к пострадавшей». На выходе получилась история, в которой жестокость нападавших дополнялась безразличием окружающих, – очень сильная структура для материала об университетской культуре.
Реплики друзей попали в текст со слов Джеки, причем читателю даже не объяснили происхождение этих цитат. Когда The Washington Post нашла тех самых друзей, то в истории обнаружились существенные расхождения с опубликованной версией. В апреле 2015 года Rolling Stone отозвал материал.
Это произошло до глобальной волны #MeToo, поэтому обвинять движение в произошедшем было бы довольно неумелым обращением с календарем. Для нас важнее другое: убедительность героини позволила редакции перескочить через действия, которые по сути изменили бы весь материал.
В ноябре 2017 года The Washington Post, к слову, пришлось столкнуться с противоположной задачей. После публикации обвинений против кандидата в сенаторы Роя Мура к журналистам обратилась Джейми Филлипс: девушка утверждала, что забеременела от политика в пятнадцать лет, после чего сделала аборт.
Журналистов насторожило, что во время разговоров Филлипс постоянно пыталась выяснить, рухнет ли политическая карьера Мура после ее заявлений. В итоге, вместо публикации резонансной статьи репортеры обратили внимание на нестыковки в рассказе и предпочли более детально проверить собеседницу.
Так журналистка Элис Крайтс обнаружила страницу GoFundMe, где человек по имени Джейми Филлипс собирал деньги на переезд, якобы для работы в консервативных медиа против «либеральных СМИ». Позднее журналисты увидели Филлипс входящей в офис *Project Veritas – американской ультраправой организации.
Из этих историй нельзя вывести частоту ложных обвинений или объявить всех собеседниц потенциальными мошенницами. Зато можно увидеть разницу между редакцией, которая действительно проверяет рассказ, и редакцией, которая его обслуживает. А еще стоит заметить, что доказанная ложь не дает нам права автоматически дописать мотив «ради денег» или «ради славы»: проверять придется и его.
Иногда мы слишком боимся испортить хороший материал
Профессиональным ошибкам не так часто предшествует внутренний монолог «сейчас я сознательно нарушу стандарты», как может казаться со стороны. Гораздо чаще он звучит разумно: человек и так пережил насилие, мне нельзя на него давить, нельзя разрушить доверие и дать ему почувствовать, что здесь небезопасно.
Стив Колл, один из авторов разбора кейса Rolling Stone, объяснял: журналистка Сабрина Рубин Эрдели во время работы над статьей опасалась, что если она начнет проводить нормальную независимую проверку и проверять историю через параллельные источники, то буквально спугнет героиню.
Но, помимо желания остаться приятным человеком, есть еще менее благородная мотивация – не потерять отличный текст. Когда мы уже придумали заголовок, общественный эффект и представили себя на сцене European Press Prize, то чужая версия событий может начать восприниматься как досадная помеха.
Поэтому я бы осторожнее размахивала «новой этикой» как универсальным объяснением журналистских ошибок. Страх выглядеть защитницей насильника может существовать рядом с обычным профессиональным тщеславием, и не надо выдавать второе за особенно развитую эмпатию.
Если я не звоню человеку, потому что он способен разрушить уже написанный абзац, я в этот момент берегу не читателя и не правду – прежде всего я берегу абзац.
Как проверять, не устраивая человеку второй допрос
В целом о работе с травмой я уже рассказывала – и там есть пошаговый чек-лист.
В случаях, когда мы не просто документируем события, а вынуждены проверять то, что не так легко проверить, начинать стоит с прозрачных правил: объяснить собеседнице или собеседнику, какой материал готовится, что редакция будет проверять и к кому мы можем обратиться. Обсудить анонимность и риски, не обещая, что публикация непременно приведет к наказанию виновного или сделает жизнь легче.
Вообще, гарантировать героям хоть что-то – крайне плохая затея, особенно, если это «что-то» от вас не зависит.
При этом бережность не отменяет работу за пределами интервью. Как бы журналисты не верили во все сказанное, они обязаны продолжить искать параллельные источники. Ну и важно помнить, конечно, что подруга, услышавшая рассказ на следующий день, может подтвердить сам разговор, но очевидицей насилия от этого не становится. Как и десять пересказов одной истории не превращаются в десять независимых свидетельств.
Я уверена, что читатель должен понимать пределы нашей осведомленности. «Мы не смогли подтвердить» не равняется «она солгала». Если данных недостаточно, редакция обязаны изменить формулировки, продолжить работу или отложить публикацию.
Даже если без этого «маленького нюанса» у нас вырисовывался разрывной материал.
Сочувствие должно выдерживать проверку
Вернемся к женщине напротив меня. Я могу сделать паузу, объяснить, почему прошу показать переписку и назвать имена причастных. Но неприятные и даже бестактные вопросы, от которых зависит достоверность материала, все равно останутся. И мне придется научиться задавать их так, чтобы работа не становилась демонстрацией власти над собеседницей.
Добросовестная проверка не страхует от всех ошибок, но защищает тех, чью жизнь затрагивает публикация: человека, рассказавшего о насилии, человека, которому предъявляют обвинения, и читателя, которому предлагают доверять материалу. От того, как аккуратно мы это сделаем, зависит и доверие к следующим историям.
В конце концов, я не обязана нравиться себе в каждой минуте интервью, но за каждую строку опубликованного текста я обязана нести ответственность. Даже если иногда моя работа заставляет меня выглядеть плохим человеком.
